Календарь




Православный календарь

Поиск на сайте

Наши группы в социальных сетях


   

Пятница Апр 18, 2014

IMG_8699

Галина Васильевна Кузина позвонила в редакцию, тронутая статьёй из цикла «Время собирать камни». Она, как и любой неравнодушный человек, согласна с призывом епископа Ишимского и Аромашевского Тихона, прозвучавшим во время поездки по святым местам Казанского района и некогда опубликованным в нашей газете: «Мы обязаны если и не восстановить храмы, то восстановить память».

 

Галина Васильевна за публикациями в районной газете следит, особенно что касается «духовных» материалов – возле дверного проёма в её аккуратненькой спаленке пришпилена вырезка с одной из заметок В. Бульбы, а с недавних пор жизнь души – самая волнующая Галину Васильевну тема.

Она родилась в тридцатом году двадцатого века. Это по паспорту. А по ощущению духовному – всего два года назад. Нет, это не то, что вы подумали: человек не впал в детство, а заново родился душой, придя к вере и Богу. Конечно, заявлять, что я, мол, пришёл к Богу – это претенциозно и чуточку нагло, но переживший поймёт, о чём я. Человек меняется кардинально, и из дочери коммуниста, идейной советской учительницы рождается новый трепетный человек, ученик Христов. Именно так случилось в жизни Галины Васильевны после того, как она в первый раз побывала на литургии в нашем Никольском храме. «Если есть на свете рай, то только здесь», подумала Галина Васильевна. Но хоть женщина и говорит, что переворот произошёл в душе внезапно, в её этюдах из жизни явно проблёскивает она – неслучайность. Или это Христос знает своих и манит, или? Решайте сами.

Церковь белая

2

Я выросла у дедушки с бабушкой в Больших Ярках. В детстве ох как любила лазать по крышам. Залезу на крышу, смотрю в сторону Казанки, где мама моя работала – что-то белеется на горизонте. И хорошо так просматривается! Особенно, когда летом воздух колеблется от жары, то кажется, будто это белая лебедь плывёт. Я слезаю с крыши и – к бабушке: «Баба, что это за лебедь с той стороны, откуда мама ходит?» Бабушка улыбается. Белая лебедь – это казанская церковь.

Когда я закончила семилетку и приехала учиться в Казанскую школу, церковь уже снесли. А я поступила в учительский институт заочно.

Девятнадцатого августа 1948 года (мне не было и 18 лет) был подписан приказ районо о том, что Мельникова Галина Васильевна (то есть я) направляется учителем русского языка и литературы в Афонькинскую семилетнюю школу. Поехали мы с коллегой в Афонькино на лошади, в телеге, с багажом в деревянном ящике – его специально дед сколотил. Подъезжаем к селу. Я же всегда лес любила. А мне говорят: «Нет, Афонькино не в лесу. Оно на высоком красивом месте». Так оно и оказалось. Но первое, что я увидела ещё километра за два до села – это белая церковь. Я подумала: батюшки-светы, какая красивая! Подъехали ближе. Переехали речку Гумняшку. Дедушка, что нас вёз, почему-то остановился. Посмотрела я на церковь и говорю себе: нынче вечером я обязательно здесь побываю, осмотрю её.

Вечером я никуда не пошла. По селу разнёсся слух, что прибыла новая учительница, пришли гости, а потом пошли напряжённые трудовые будни. Религиозной я не была, в девятом классе, как и все, проходила «Основы дарвинизма», но эта белая церковь всё манила меня и тянула. Почему, не знаю. На следующий учебный год мы с ребятами-«тимуровцами» задержались после занятий. И вдруг я их спрашиваю: «Ребятишки, скажите честно, вы в церковь лазаете?» Кто-то ответил: «Мне мамка не велит», а кто-то признался: «Да». Но меня честно предупредили, что внутри заброшенного здания столько мусора, что я непременно испорчу туфли.

Да, там у входа действительно была навалена гора мусора. По этой горе, встав на четвереньки, полезли сперва мальчишки, потом я, а за нами девчонки. И когда мы попали внутрь, я опешила. Всё бело, свежо, мусором совсем не пахнет. На стенах остатки живописи, Богородица, кажется. Это уже потом, из одной вашей статьи, я поняла, где был алтарь в этом храме. Оказывается, тогда я интуитивно повернулась и встала к нему лицом. Девчонки мои ко мне прижались, мальчишки по углам разбежались. Стою, вдыхаю солнечный тёплый воздух и говорю: «Как же здесь хорошо… Тепло… Морем пахнет». Поднимаю глаза ввысь – там отверстие небольшое. «Дыра-то, думаю вслух, – небольшая. Заделать – и можно молиться!»
И подняла руки вверх (крестное знамение накладывать тогда я не умела), будто молиться собираюсь. Когда я сказала про то, что молиться можно, девчата на меня глаза как вытаращат – вот это мне очень хорошо запомнилось – и я тут же продолжила: «Да старушкам, старушкам молиться можно!»

Потом я спросила: «Ребята, если будут здесь всё прочищать, позовут нас – пойдём?» И мои тимуровцы мне – дети есть дети – хором, с готовностью: «Пойдё-о-ом!» Больше я там не была за все семь лет, что жила и работала в этом селе, и никто из ребят в дальнейшем не проболтался о нашем необычном посещении.
Что касается церкви, то неприятность поджидала с другой стороны. Спустя какое-то время к нам в школу нанесли визит важные гости: представители райкома партии, райкома комсомола и районо. «Что же здесь у вас творится?!», начали распекать они нас на специально собранном педсовете. «Что же это за советская школа и за советские учителя, которые крестят своих детей!»

Оказывается, у Анны Никифоровны Ольковой, директора нашей школы, свекровь была женщиной набожной, потихоньку увезла в Ишим и окрестила там двух её дочек. И об этом кто-то навёл справки, доложив куда следует. В итоге нарочито раздутого скандала директор осталась работать лишь потому, что была беспартийной. На том педсовете я разволновалась и выступила: «Мол, причём здесь мы, коли это набожная старушка сделала…», но мне запретили продолжать и пристращали: «Впредь будет вам наука». О церковной теме больше мы не разговаривали. Хотя эта тема касалась моей родной семьи напрямую.

Храм и его галчонок

1

Начальная школа у нас в Больших Ярках была построена ещё давно, в царское время. Очень красивой она мне помнится, я там училась охотно. А недалеко от этой школы стояла церковь. Мимо неё мы каждый день с другими ребятишками ходили на уроки. И я всё время почему-то на неё смотрела. Была она, помню, деревянная, из серых, большущих таких, как мне в детстве казалось, брёвен. Окна были заколочены. На крыше лежало железо и постоянно бренчало от ветра. Креста уже не было. Вот мы стайкой мимо неё вместе бегали, когда вместе – не страшно. Но если мне приходилось бывать там одной – шла я очень тихо. Почему-то на этом месте, знаете ли, всегда мне становилось жутко. И такое ощущение (запомнилось до сих пор!), что внутри кто-то плачет. Я это слышала много раз, и однажды не выдержала, пришла к бабушке и рассказала…

Может быть, это были только звуки, похожие на плач. Или ветер свистел. Не знаю. Мы ни разу не залезали внутрь, хоть вокруг и не было уже изгороди. Помню, мне мальчишки наши говорили: «Галька, пойдём, поищем могилки – здесь, говорят, где-то поп похоронен!» Побродим около церкви, никаких следов, конечно, не найдём, а вечером, возвращаясь домой, мне снова бывало страшно до жути.

Вот пришла я домой и говорю: «Баба, бабушка! Я когда иду одна мимо церкви – я тихонько иду – мне всё слышится, что там, внутри, кто-то плачет…» А бабушка отвечает: «Галя, ты посмотри на неё, сердешную: какая она унылая, тёмная, без креста. Люди туда не ходят, двери-окна заколоченные. Ангелы прилетают – людей никого. Вот они и плачут. Ангелы-то». И я верила бабушкиному объяснению на сто с лишним процентов. Позже мне она ещё рассказывала, что в этой церкви моя мама крестилась и венчалась (если учесть, что родилась мама в 1905 году, а венчалась в 18 лет, то можно сделать вывод, что в 1923-м в Большеярковской церкви ещё совершались таинства).

Где-то во втором-третьем классе участвовала я в пионерских сборах. И пионервожатая нас учила, что Бога нет и тому подобное. Это я рассказала дедушке. Он меня очень любил. Кажется, даже больше, чем бабушка. Помолчал дедушка и серьёзно сказал: «Галя, не верь ты ей. Молодая она ещё…» И я, конечно же, верила деду.

Его отношение к церкви стало мне понятнее после одного памятного случая. Произошло это в сороковых, а именно в том году, когда к нам в село эвакуировали детей из блокадного Ленинграда. Вот однажды прихожу я домой – а жили мы, как и все тогда, нище, в избе табуретка да широкая скамейка. Сидит на этой скамейке мой дед, голову повесил. Бабушка управляется в кути. Я подбежала: «Что это вы тут головы повесили?», спрашиваю. Думаю про себя: похоронку, поди, получили… Или дядю Федю с Дальнего Востока на фронт отправляют…

Дедушка промолчал. А бабушка мне объяснила: «Сейчас из правления приходили. Деду сказали: «Данила, ты ведь хороший плотник. Церковь сегодня ломать начинаем. Иди-ка помогай». Так не пошёл твой дедушко-то!»
Я смотрю на него. Он сидит, молчит. Не захотел брать мой дед греха на душу. Верили они в Бога шибко. Сколько помню, всё время молились, перед едой и после – каждый раз. А в войну и есть-то особо нечего было. Летом похлёбка, лук полевой. Я научилась рыбу удочкой ловить, делали жиденькую ушицу. Но и за это малое дед и бабушка благодарили Господа Бога.

Когда я узнала от бабушки про то, что с церковью собираются делать, сразу схватилась и бежать. Девчонок – а было нас четверо подружек – никого дома не оказалось. Бегу я одна по улице. Улица называлась тогда Церковной. До церкви я не добежала. Гляжу – така-а-ая пылища! Как табун лошадей пробежал, пыль на два метра вверх. В горле у меня запершило… Смотрю, взрослых – ни одного человека. Зато с правой стороны, как к правлению колхозному идти, мальчишек куча. И стоят они почему-то все с прутиками и палками. Помню, что-то у них спросила… И тут за нами медленно поднимается огромный столб, чёрный-пречёрный. Ах, думаю, пожар!

Но это не дым, а чёрная пыль поднялась: рухнула крыша церкви. Даже солнца не было видно от пыли. Из черноты вылетели стаи галок, ворон, грачей. Как они громко кричали! Я даже не слышала, что мне мальчишки ответили. Только смотрю: к нам летят эти галки. Некоторые из них сверху падают. Почему они падали?.. А мальчишки ещё их палками… Меня охватил такой ужас! Не знаю, как это выразить человеческими словами. И знаете, что ещё я в эти минуты подумала? «Куда же ангелам-то теперь прилетать?»
Тут мне на плечи садится галчонок. Я любительница собирать зверушек, собак и кошек бездомных до сих пор кормлю, птиц лечу. Схватила я этого галчонка и побежала. Мальчишки кинулись его отобрать – я не дала. Притащила домой, он жил у меня целый месяц. И потом всё время прилетал туда, где я играю, таскал тряпочки мне, бумажки блестящие.

А к дедушке приходили снова. Сказали, чтобы он шёл из разломанной церкви строить дом для эвакуированных ребятишек. Говорили, дети голодные, ждут. Я тогда давай дедушку уговаривать: «Деда, так это ведь дети, дети будут там жить! Детям – это ведь не грешно?» Да и на хлеб в тот момент средств у нас уже не было. Дедушка согласился. Детский дом поставили из церковных брёвен.

Слушала рассказы Екатерина Терлеева
Фото и рисунки Е.Терлеевой


Поделиться статьёй в социальных сетях и блогах

Комментарии закрыты.